«Смерти не будет, будет музыка».

Презентация книги воспоминаний участника Великой Отечественной войны,
бывшего жителя станицы Платнировской
МО Кореновский район
Калоши Василия Ивановича.

9 октября 2011 года  в читальном зале центральной библиотеки имени Н.А. Некрасова города Краснодара в Литературной гостиной «Новая книга» состоялась презентация книги воспоминаний участника Великой Отечественной войны Калоши В.И. «Смерти не будет, будет музыка», написанной примерно в 1980 году. Будучи слепым, он диктовал их учителю физики средней школы № 25 Назаренко Николаю Александровичу, корректировала историю жизни ветерана учитель русского языка и литературы Чинчивик Надежда Николаевна.

Около тридцати лет хранились воспоминания в семье Василия Ивановича, пока не оказались в историко-краеведческом музее нашей школы (их передала жена внука ветерана Вильгодская Ирина Владимировна, учитель этой же школы). Прочитав суровую правду о той далёкой войне, мы решили поискать возможность её опубликования. Молодёжь 2011 года и будущие поколения должны знать и помнить, через что пришлось пройти их прадедам, чтобы их внуки и правнуки жили счастливо, имели возможность учиться и трудиться.

Родился Василий Иванович 14 января 1921 года в Украине. Рано остался без родителей. Воспитывался в детдоме. Окончил семь классов, курсы токарей. Работал на свиноферме в Чугуевском районе. Переехал на Кубань. Поселился в станице Платнировской. Дело как будто пошло в гору. Весной сорокового года вступил в колхоз «Красное поле». Приняли в комсомол. В числе других активных колхозников командировали на строительство Тщикского водохранилища. Когда ЦК ВЛКСМ строящуюся железную дорогу Акмолинск – Карталы объявил молодёжной стройкой, Василий Калоша с комсомольской путёвкой отправился туда…

Но война всё перевернула. По-своему она распорядилась и судьбой Василия.

На фронт молодой солдат прибыл в сорок втором году в составе роты ПТР. И сходу – прямо в гущу боёв под Сталинградом. Затем разведка.

И вдруг получил удар с нечеловеческой силой, будто кто «огрел рядового Василия Калошу плетью по глазам». Боец потерял сознание.

Сколько он был в беспамятстве, не знает. Когда вернулось сознание, понял, что он в плену. Пережитое там было адом. Солдат перенёс все муки. Его молодой организм упорно цеплялся за жизнь, не сдавался. Василий верил -  настанет час, когда они снова станут людьми. И он не ошибся. Двадцатого июля сорок четвёртого года войска Советской Армии освободили пленных, согнанных в Майданек. Это была неописуемая радость: воскресли из мёртвых!

После лечения в госпитале вернулся в станицу Платнировскую Кореновского района в марте 1945 года. Женился. Колхоз купил ему баян, отправил в Краснодар на курсы баянистов.

Вырастил трёх дочерей. Сейчас у него семь внуков и четырнадцать правнуков.

В станице до сих пор с уважением и теплотой вспоминают Василия Ивановича за его доброту, умение поднять настроение, развеселить. Он играл на баяне и бубне более чем на 500 свадьбах, а ещё на проводах в армию и других семейных праздниках. Кроме этого обучал играть на баяне молодых ребят, от которых получил в подарок большие настенные часы, чем очень гордился.

И вот в августе 2011 года мечта ветерана сбылась: при помощи кубанской поэтессы Агафьи Сагал и огромной поддержке дочери Василия Ивановича Вильгодской Валентины Васильевны, внука Вильгодского Александра Ивановича, правнучки Вильгодской Елены Александровны и других родных книга вышла в свет.

 

Презентация прошла в очень тёплой, душевной обстановке. Подготовила и вела её библиотекарь Лободырева Наталья Фёдоровна.

Знаменательно, что важное для нас мероприятие состоялось в день освобождения Краснодарского края от фашистских захватчиков.

Главными слушателями на презентации были старшеклассники МОБУ СОШ №25 – члены краеведческого кружка и просто любители кубановедения.

Романенко Т.П. рассказала о работе, проводимой в школе по сохранению героического прошлого жителей станицы Платнировской.

Затем выступила Агафья Сагал, приехавшая из Абинского района. Агафья Сагал – это поэтический псевдоним Панасенко (Котовой) Тамары Григорьевны, которая стала большим другом нашего музея. Она подарила нам несколько своих замечательных сборников стихов, о которых  так отозвался Кронид Обойщиков: «Каждый сочинитель, выработавший свой стиль, свой голос, становится поэтом. Агафье Сагал это удалось. …На Кубани много интересных поэтов, но мало тех, кто отображает жизнь и быт возраждающегося казачества. Желаю потомственной казачке Агафье Сагал успешно заполнять эту благодатную нишу своей творческой доблестью».

Поэтесса прочитала стихотворение, которое посвятила Калоше В.И.

 

Герою, Василию Калоше, посвящается (слепому музыканту).

Агафья Сагал

Это надо же!
Это же надо!
Одолеть круги сущего ада!
Он пронёс, настоящий казак,
Тяжкий «крест» через бурю и мрак!

Из бездомного, дикого детства –
Лишь в войну ему выпало деться…
Из огня - да в лихое полымя!
Совесть выжила! Выжило имя!

Даже сталь, даже мрамор, гранит
Треснет, рухнет - войною разбит.
А герой наш – утёс, волнорез –
В ураганах, в штормах – не исчез!

Это надо же!
Это же надо!
Возвращенье – от Бога награда!
Пережил ад кромешный мужик,
Что Характером русским велик!

Что теперь?
Что теперь ему надо?
Память. Вечный покой. – В том отрада.
Пусть не будет ни войн, ни смертей –
«Будет музыка». Счастье детей.

Слава имени земляка!
И потомкам – пример на века!

Мызенко Анастасия и Амоева Боджа под руководством учителя музыки Круглой Ларисы Владимировны исполнили песню «Журавли».

А когда Мызенко Анастасия пела «Боевые ордена», зал плакал. Девочки талантливым проникновенным пением сумели создать тёплую, волнующую душу обстановку.

 

Кузин Юрий Сергеевич, председатель Совета ветеранов западного округа города Краснодара, поздравил с Днём освобождения Краснодарского края и призвал молодых людей готовить себя к защите Отечества.

 

Самыми интересными были воспоминания Валерия Павловича Чинчивика, который рассказал, как в детстве он бегал  слушать игру Василия Ивановича. А потом мама отвела его к Калоше и попросила его научить сына играть на баяне. Тот согласился. Учитель и ученик так сдружились, что Василий Иванович предложил: «У тебя нет отца, а у меня три дочери, будешь мне за сына». Так Валерий Павлович был рядом со слепым баянистом всю жизнь, до последних дней. Рассказ Чинчивика В.П. так всех взволновал, что родные ветерана плакали, да и ребята смахивали слёзы с глаз.

 

Детский поэт Мовшович Анатолий Григорьевич прочитал замечательное стихотворение о том, как дети играли в мяч возле мемориала. Один мальчик попал в плиту со списком героев. Второй расстроился. Его спросили: «Что произошло»? И он ответил: «Ты попал в фамилию моего прадеда».

Анатолий Григорьевич тем самым хотел сказать, что дети гордятся подвигами героев и помнят их.

Ребята и взрослые на протяжении всего вечера памяти слушали выступающих со слезами на глазах.

Хор ветеранов «Ивушка» ГДК №1 (баянист, руководитель хора Мухин Андрей Андреевич) исполнили песни военных лет. А в конце вечера прозвучала украинская народная песня, так как Калоша В.И. был родом с Украины.

 

День памяти Василия Ивановича собрал родных людей, которые до этого в суете будней никак не могли увидеться. Кутилина Валентина Антоновна (первая слева), которой уже исполнилось 90 лет, тоже пришла на презентацию книги ветерана. Когда-то она водила его и своего слепого мужа на курсы баянистов. Подружились семьями, потом Валентина Антоновна даже крестила дочерей Калоши, Валентину и Раису. Общее горе свело их и породнило.

На общей фотографии участники вечера выглядят счастливыми, потому что они сделали одно общее доброе дело: отдали дань памяти герою войны и в его лице всем воинам, защитившим и освободившим родную Кубань от фашистских захватчиков.

Ученицы 25 школы рассматривают фотографии, газету и журнал с публикациями Калоши В.И.

 

Слева направо Романенко Т.П., Чинчивик Н.Н., Вильгодская И.В., Круглая Л.В.

 

 

 

Электронная почта библиотеки им. Н.А.Некрасова:

neklib@kubannet.ru

Сайт МОБУ СОШ №25 ст. Платнировской:

school25.kor.kubannet.ru

 

Скачать документ в формате Microsoft Word.

Через все испытания.

Воспоминания участника Великой Отечественной войны Калоши Василия Ивановича.

Детство.

Родина моя – Украина.  Сначала мы жили в деревушке Мазки недалеко от города Прилуки. В семье было семеро детей – старшему пятнадцать, а самому младшему – два года. Хотя у нас было три труженика, родители не могли, как говорится, свести концы с концами. В начале коллективизации отец с матерью решили уехать с обжитых мест на «большие заработки», как советовали приезжие люди. Так и сделали. Оставили в доме троих самых старших детей, неродных отцу, и поехали искать лучшего. Скитались по Украине и Белоруссии, работали в совхозах и леспромхозах. Жить стали гораздо хуже, чем в родной деревушке. Первой не выдержала такой жизни  самая младшая сестричка. После её похорон начались ссоры между отцом и матерью. А дальнейшая кочевка ещё ухудшила наше положение.

Однажды мать выкрадывает семилетнюю дочь и тайком уходит от нас, оставив отцу меня -  десятилетнего -  и пятилетнего брата. Поскитавшись ещё некоторое время, отец рассчитался с работы, и мы уехали в город Прилуки. Там он случайно встретил на базаре нашу сестру. Она просила подаяния. Через неё мы нашли и мать. Она работала в пригородном совхозе. Снова начались ссоры между ними. Через три месяца мать опять ушла от нас. Оставив теперь отцу всех троих детей.

Посоветовались мы и решили ехать в Харьков. Там, по словам отца, были какие-то родственники далекие или хорошие знакомые – не помню теперь. По пути задержались в городе Конотопе. Здесь отец заработал немного денег, разгружая железнодорожные вагоны. Собрались идти дальше. Отец послал брата и сестру на базар купить кое-что из продуктов, а сам в это время вместе со мной ушёл в Харьков. С тех пор я навсегда потерял брата и сестру.

Много горя и лишений испытали мы с отцом, пока добрались до города. Осень вступала в свои права, и нам в летней изорванной  одежде уже холодно было ночевать под открытым небом. Единственной надеждой были родственники. Несколько дней мы искали их, но безрезультатно. Однажды отец куда-то запропастился. Прождал я его в заброшенном парке почти до вечера. Понял, что он ушел и от меня. Я заплакал и пошел по улицам, сохраняя надежду на встречу с ним. Теперь у меня не было никого...

Шел я, заливаясь слезами, а сам думал о том, где буду ночевать. Подошел к большому кирпичному зданию. Во дворе валялись ящики, тряпье.  Решил здесь переждать до утра. Вдруг подъезд закрыли железными воротами, спустили собак. Прижался я к стене и заплакал ещё сильнее. Около меня столпились люди. Что-то спрашивали, жалели, утешали. Кто совал монетку, кто недовесок хлеба…

Когда начали сгущаться сумерки, все разошлись. Утер я кулаком слезы, размазав по лицу грязь, и побрел по улице в надвигающуюся темноту ночи и темноту предстоящей жизни.

Не помню, сколько я ходил по улицам, пока окончательно не продрог. На одной полуосвещенной улице я почувствовал босыми ногами тепло. Ощупал, догадался, что здесь настилают асфальт. Он был ещё горячий. Улегся между заградительными досками и уснул.

Разбудил меня дворник, шлепнув по спине метлой. Было уже светло. Я снова попытался отыскать отца. Бродил по городу и одновременно выпрашивал копейки в автобусах, кусочки хлеба у дверей продуктовых магазинов. Не встретился я с ним и в последующие дни.

Беспризорная жизнь все глубже засасывала меня, безжалостно требовала применения к ней. Все чаще мне стали встречаться такие же бездомные, и я с ними охотно знакомился. Все ж не одному ночи коротать. Старшие постепенно стали руководить нами, учили курить. А за это мы обязаны были что-нибудь воровать и вечером приносить им. Если кто приходил с пустыми руками, сильно избивали. Особенно доставалось мне, самому неопытному. Надо мной потешались все, кому было не лень. Даже девушки, спавшие с нами в пустых вагонах,  подвалах или котельных, награждали меня пинками. Я несколько раз пытался уйти, но меня находили и жестоко избивали. А уехать в другой город зимой – боялся. Здесь уже было все знакомо. Невольно и я втягивался в эту жизнь. Каждый беспризорник имел кличку. Атамана звали Волком, меня – Беркутом. У девчонок были клички – Сорока, Синица, Белуга. Имен и фамилий друг друга мы не знали, да и запрещалось знать.

Однажды перед вечером вызывает меня Волк и дает, как он выразился, первое ответственное задание. Надо было доставить адресату записку и выполнить всё, что тот прикажет. А чтобы я лучше выполнил его поручение, приказал раздеть меня и «пощекотать». Это значило – поколоть всё тело коротким сапожным шилом. Чтобы я все время помнил об ответственности. Так и сделали. Сильно меня покололи, несмотря на просьбы и плач. Наконец, натешились. Оделся я, зажал в кулак записку. Синица вытерла мои заплаканные глаза, пожелала удачи. Атаман дружески шлепнул по плечу, подмигнул. Шел я по улицам, а неизвестность пугала. Тело после уколов сильно болело. Я присел на скамейку отдохнуть.  Вокруг никого не было, я решил прочитать записку. Развернул и, озираясь, начал разбирать по буквам. Их жаргон понять не смог, но все же кое-что прочитал: «Посылаю Беркута… он смышленый и терпеливый…». Это все, что я смог понять. Чем ближе подходил к незнакомому дому, тем больше волновался. Мимо проходили разные люди, но я обращал внимание на ребят с портфелями. Как я им завидовал. Мне очень хотелось в школу. Вспомнил, как в деревне я закончил первый класс, как играл на улице с друзьями. Они тогда записались во второй, а мне мать запретила: уезжать собирались.

С тех пор прошло полтора года, а как изменилась моя жизнь. Было все, и вдруг – ничего.

Я подошел к дому адресата. Поднялся на третий этаж. Дверь открыла немолодая женщина, одетая в красивый домашний халат, облегающий её полную фигуру:

- Тебе чего, оголец?

- Мне тетеньку… Акулу.

- Это я и есть, проходи.

Я переступил порог и отдал ей записку. Она прочла, окинула меня удивленным взглядом.

- Садись, - пододвинула она стул. – Я сейчас, - и ушла в комнату.

Садиться я не стал, сильно болело поколотое тело. Через приоткрытую дверь увидел троих мужчин за столом, уставленным бутылками и тарелками. От голода кружилась голова, а тепло вконец разморило меня. Но страх не давал мне расслабиться. Я ждал. Вышел мужчина худой и высокий. Поздоровался. Осмотрел меня пристальным взглядом.

- Работа тебе предстоит, Беркут. Но сначала помойся и переоденься.  Павловна! – позвал он кого-то.

Из кухни вышла низенькая полная старушка, бодрая, поворотливая.

- Обмой пацана, переодень и накорми. Я вижу, он сильно жрать хочет.

Старушка увидела мою рубашку в пятнах крови и ахнула.

- Кто же это тебя побил? Бедный малыш…

- Ты делай, что тебе говорят, - грубо сказал мужчина. Беркут - свой человек. Он не любит, когда его жалеют.

Я сразу понял, что этот мужчина главный.

Старушка провела меня в ванную. Осторожно вымыла. Я крепился, чтобы не закричать от боли, а она всё возмущалась:

- Ироды проклятые. Сами черными делами занимаются и детей заставляют. Ты уходи от них, миленький Беркутеночек, пока не втянули тебя в банду. Прирежут ведь, как пить дать, что не так сделаешь.

- А вы почему не уходите, бабушка? – спросил я.

- Тебе этого не понять, детка. Деваться мне пока некуда. Акула – дочь моя непутевая. Об этом я узнала два дня назад, когда пьяницы пришли сюда. Их бывшую квартиру милиция обнаружила… Пригрозили мне. Только я их не боюсь. Положу конец этому воровству.

Вошел главный, заулыбался.

- Одежда на тебя маловата,  зато чистая и не рваная. Выполнишь нашу просьбу, считай, что это все твое. А теперь садись жрать и отдыхай, тебе надо выглядеть хорошо.

После еды старушка уложила меня в своей комнате, и я сразу же уснул…  Приснилась мне моя деревня. Выгон, где мы часто играли в лапту. Роскошная ива. Под ней мы всегда прятались от дождя… Захожу будто я в свой дом. Братья и сестры принялись меня обнимать и целовать. Только почему-то от их прикосновения я ощущаю боль и легкое пощипывание. В комнату вошла мать. Худая, почерневшая. Рукава кофты закатаны по локти. Посмотрела на меня строго. «Кто тебя сюда звал?! Ты же знаешь, что я тебя не люблю со дня твоего рождения». Протянула ко мне руку. Указательный палец был у неё железный с большим загнутым ногтем. Начала колоть меня. И точно в раны. От боли я проснулся. Надо мной склонилась старушка. Она замазывала йодом ранки.

- Выспался? – ласково спросила она. – К тебе уже приходили. Велели будить. А я решила ранки полечить.

В комнату заглянул главный.

- Иди, Беркут, завтракать и за дело.

Когда попили чай, мне объяснили, что я с Акулой пойду на железнодорожный вокзал. Она мне покажет человека. Я должен узнать, куда он едет и в каком вагоне, затем взять два билета в тот же вагон и принести им.

- Вот и все, что от тебя требуется. А за это ты получишь на чай. И чтобы все чисто сделал, ясно?

Я кивнул головой, мужчина дал мне деньги, и мы с Акулой пошли. По дороге она мне наказывала, чтобы я не ошибся, сделал точно, как приказано.

Когда мы подошли к вокзалу, разошлись. Теперь я следовал за нею. Она зашла в зал ожидания. Долго присматривалась к пассажирам. Потом подошла к одному мужчине. Постояла. Отошла к окну. Я все понял. Через некоторое время она снова подошла к нему, незаметно кивнула мне и ушла. Я стал следить за каждым движением этого человека. Подходил к нему, отходил. Время шло, а он все сидел и зорко следил за своими вещами.

Вдруг в противоположном конце зала закричала женщина:

- Деньги украли, хватайте вора!

К выходу бежал чуть старше меня мальчишка, оборванный, грязный. Он был не- знаком мне. Значит, из другой шайки. В дверях его поймали. Все пассажиры кинулись смотреть на «вора». В это время открылась касса. Мужчина схватил два больших чемодана, портфель и подошел к кассе. Я тут же стал за ним.

- Билет в Баку, пожалуйста, - попросил он.

- Ваш седьмой вагон, - кассир подала ему билет.

Мужчина спрятал билет, отошел. Я поднялся на цыпочках, подал в окошко деньги – меня уже прижимали со всех сторон.

- Тетенька, мне два билета в Баку. Седьмой вагон.

- Почему седьмой? – удивилась кассир.

- Этот дяденька, что брал сейчас билет, знакомый мне. Он поможет нам с сестренкой доехать и найти больницу, где лежит наша мама, - соврал я и захныкал.

- Хорошо, не реви. Седьмой, так седьмой.

Меня так прижали к кассе, что дышать стало трудно. Я мысленно благодарил того мальчишку-вора, иначе бы не подобраться мне к кассе. Кассир подала билеты.

- Седьмой вагон. Отправление через два часа.

Я поблагодарил, взял билеты и стрелой помчался на квартиру. Уже вечерело. Без стука ворвался и застыл на месте. В квартире дрались двое мужчин, оба окровавленные. Один, знакомый мне уже, другой, видимо, из их шайки. И хотя такие драки для беспризорников не новшество, я растерялся. Знакомый кричал:

- Провалил дело, сволочь! Скажи спасибо, что ментов за собой не привел, был бы ты уже в раю!

- Всё! Прекратили! – прикрикнул главный. – Гонец явился. Идите на кухню, умойтесь.

Он подошел ко мне. Увидел билеты, дружески похлопал меня по щеке.

- Молодец. Свой в доску. Оставайся здесь спать, а утром рассчитаемся, и пойдешь к своим.

Я прошел в комнату старушки. Её не было дома. Сел на койку, услышал разговор.

- Поезд отходит через сорок минут. Работать сегодня пойдут Леопард и Бегемот. Не теряйте времени. Точно не знаю, что у того спекулянта, но «углы» чтобы к утру были здесь.

Я понял, что они хотят ограбить того мужчину из седьмого вагона, вышел из комнаты и сказал:

- У того дяденьки только два чемодана и портфель. Углов никаких нет, зря стараетесь.

Все громко рассмеялись.

- Воробышек ещё, - сказала Акула. – Ничего, научишься со временем.

Когда все разошлись, Акула пригласила главного к себе в спальню, и они закрылись на ключ. Я дождался бабушку. Она накормила меня и уложила спать на старенький диван в этой же комнате. Я долго не мог уснуть. В голову лезли разные мысли…

Старушка убрала стол, помыла посуду, затушила керосиновую лампу, подошла ко мне и зашептала: «Помни, что я тебе говорила. В милиции твое спасение». От такого наставления старушки я успокоился. Мне приятно было в этой теплой комнате. Я уж и не помнил, когда спал на такой, как мне казалось, мягкой постели… «Если пойти в милицию, - возвращался я к этой мысли, - наши беспризорники зарежут. Оставаться у них – значит, всю жизнь воровать или быть на побегушках у таких вот как эта грубая Акула, как главный»…Так я незаметно уснул. Перед утром проснулся от осторожного, но требовательного стука в дверь. Из спальни Акулы быстро вышел в нижнем белье главный и  открыл. В комнату ввалились Бегемот и Леопард, держа в руках два больших чемодана и портфель. Я эти вещи сразу узнал.

- Сработано по высшему классу, - улыбнулся Бегемот. – Думаю,  недаром ночь промаялись: тяжелые углы, - указал он на чемодан.

Главный подошел ко мне, сунул десятку.

- Спасибо, Беркут. Надо будет, ещё позовем. А теперь уматывай. Волку скажи, чтоб вечером за долей пришел.

Пока я одевался, в голове роились мысли: «Ограбили… убили… надо сообщить в милицию». Не помню, как выскочил из этой страшной квартиры, как очутился в кабинете начальника милиции, повторяя: «Ограбили… убили… они и меня убьют…» Когда почувствовал легкое прикосновение руки, начал успокаиваться. В кабинет вошли ещё два милиционера. Я рассказал им обо всем. Начальник тут же поднял трубку, кому-то позвонил, приказал срочно ехать по тому адресу, который я дал. Потом спросил, как меня зовут и что думаю делать дальше.

- Зовут меня Беркут, - сгоряча представился я. – А что дальше делать, не знаю. Теперь они меня убьют…. Уеду куда-нибудь.

- Что означает твое имя? – ласково спросил начальник.

- Это моя кличка среди беспризорников, - смутился я. – А вообще-то меня зовут Васька Калоша.

- Вот что, Васька Калоша, - вмешался в разговор молодой лейтенант. – Не лучше ли тебе в детдом пойти? Там будешь хорошо питаться, в школе учиться, - мне запомнились его ласковые глаза, нос с горбинкой, приветливая улыбка.

Я радостно согласился.

- Ну, вот и хорошо. Сейчас пойдем в мой кабинет, там уже ждут трое беспризорников. Вот только подождем возвращения оперативной группы. Может они привезут твоих «леопардов» и «акул». Мы их давно разыскиваем.

Меня попросили ещё раз рассказать обо всем подробнее…

- А вот они, - стоя у окна, сказал лейтенант.

Вместе со всеми я подошел к окну. С третьего этажа хорошо было видно,  как из машины выводили моих знакомых. Сзади вели старушку. Она что-то говорила, размахивая руками.

- Спасибо тебе, Васька Калоша, - пожал мне руку начальник, и, обращаясь к лейтенанту, добавил. – В детдоме доложите, что этот мальчуган помог нам обезвредить особо опасную группу преступников.

Мы спустились на первый этаж. В кабинете лейтенанта сидели трое оборванных и грязных мальчишек, беседовали с милиционером. Среди них был и мой товарищ -девятилетний Черный Ворон. Он подбежал ко мне.

- Беркут! Тебя тоже заштопали? Меня ночью, с платком взяли.

Лейтенант засмеялся.

- Теперь будете в детдоме культуры набираться.

Нас вывели во двор, посадили в крытую машину и доставили в Шаталовские бараки, что были расположены сразу за городом. Там поместили в специальный барак, где мы должны были пройти санобработку и карантин. Здесь закоренелые воришки тоже держали верх над более слабыми, заставляли выполнять все их прихоти. Нас четверых побаивались, потому что нас часто приезжал навещать Яков Лукич Михайлов. Так звали молодого лейтенанта, который привез нас сюда. А через несколько дней перевели в восьмой барак, как самых дисциплинированных. Там началась другая жизнь. Мы работали в мастерских и учились всю зиму.

В конце мая 1933 года нас, сто двадцать человек, примерно одногодок, отправили в Полтавскую область и распределили по колхозам. С тех пор я потерял Якова Лукича, который был для меня вторым отцом. Летом мы работали в колхозе, а зимой учились в детдоме.

После окончания семи классов я здесь же получил специальность токаря второго разряда. Нас восемь человек отправили в Харьков на завод. Одели во все новое, подарили чемоданы, дали по двести рублей на дорогу.

Провожали всем детдомом. Торжественно, трогательно.

Как только я ступил на перрон Харьковского вокзала, невольно сказал: «Здравствуй, город моего темного детства!» Теперь он стал неузнаваем. Я обошел все свои бывшие «квартиры»: подъезды, подвалы, тупики. Вспомнил голодные и холодные ночи в заброшенном  вагоне, где мы служили Волку. Все пустыри были застроены, освещены…

САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ ЖИЗНЬ.

С завода началась самостоятельная жизнь. Примерно через год со своим другом я уехал на Кубань. Там и обосновался. Работал в колхозе, затем командировали на строительство Тщикского водохранилища на реке Кубань. Трудные для меня это были годы. Возводили дамбу и выполняли все земляные работы одной техникой – носилками. Но я получил здесь трудовую закалку, и мне было легче потом.

В сентябре 1940 года нас, 600 юношей и девушек, направили по комсомольским путевкам строить железную дорогу Акмолинск – Карталы. Вот здесь я и встретился с настоящими трудностями и с настоящими друзьями. Голодные и холодные месяцы мы выдержали, дорогу построили. Оставалось лишь проверить её надежность.

Война уже уносила сотни жизней, и мы рвались на фронт. Несколько моих заявлений лежало в военкомате, но ответа не было. Тогда я сам поехал туда, и мою просьбу удовлетворили. Направили в военное училище. А через три месяца под Сталинград. Нам, молодым, наскоро обученным бойцам, предстояло вступить в бой с фашистами на Котельниковском направлении.

Когда переправлялись через Волгу, нас несколько раз бомбили. Появилось много раненых. Злость закипала в нас с каждой минутой, и мы только ждали, чтобы поскорее вступить в бой. Когда подъезжали к противоположному берегу, наша баржа загорелась. Я снял свою новенькую шинель, намочил в Волге, и быстро стал тушить вспыхнувшую на корме бочку с запасным горючим. Рядом со мной оказался высокий, вровень со мной, плотный парень. Вместе мы быстро справились с огнем. Познакомились. Это был Василий Демидов. Так мы вместе с ним попали в роту пэтээровцев. Первый бой приняли под деревней Семино, где фашисты прочно заняли позиции. По тридцать танков атаковали три-четыре раза в день, но прорваться на помощь Сталинграду не могли. Откатываясь назад, фашисты оставляли сотни раненных и убитых. Немалые потери были и у нас, однако через три дня нам, с помощью артиллерии, удалось не только сдержать яростный натиск противника, но и выбить его из укрепленного района. В бою мне Демидов понравился за смелость, меткую стрельбу, хладнокровие и верную солдатскую дружбу. На такого можно было положиться в любой боевой обстановке.

Однажды во время ужина к нам подошел капитан. Присел и долго расспрашивал, кто мы, откуда, где работали до войны, как познакомились с Демидовым. Через время он снова пришел к нам. Сказал, что по всем статьям мы пригодны служить в разведке, только опыта нет, но это дело наживное. Мы согласились.

Через некоторое время мы уже получали сложные задания, прошли несколько занятий. Однажды капитан предложил нам пробраться в расположение противника и узнать, много ли за последние три дня они получили подкрепления: танков и самоходных орудий. Днем мы осмотрели местность. До их передовой было метров 700 почти ровной местности, покрытой прошлогодней густой травой, местами выгоревшей от снарядов… Наметили среди минного поля место прохода.

Мы с Васей Демидовым набросали план наших действий в данной обстановке и представили капитану. Он подкорректировал его с учетом на возможные непредвиденные обстоятельства.

Весенняя ночь выдалась хмурой. Навстречу нам дул легкий ветер, и это обеспечивало некоторую маскировку при движении по сухой траве.

Местность оказалась не такой уж ровной, как мы предполагали. Ползти по кочкам было очень трудно – болели натертые локти и коленки. К тому же ползли очень медленно, так как приходилось замирать после каждой выпущенной немцами ракеты. На нейтральной зоне задержались. Недалеко от нас услышали шелест в траве. Остановились. Шелест не прекращался. Подождали минут двадцать. Будто кто-то специально шелестел на одном месте. Тогда Демидов осторожно пополз в обход, а я притаился. Уходили драгоценные минуты. Вдруг  из травы выскочили три тени. Кинулись в мою сторону. От такой неожиданности я по привычке рванулся им навстречу и схватил одну. Это оказались овцы. Мы пугнули их на свою территорию, пожалели о потраченном времени.

Уже за полночь наткнулись на силосные ямы. Там стояло два танка. Значит, нам их не сосчитать – мелькнула мысль. Во-первых, времени до утра оставалось в обрез, во-вторых, мы не знали об этих силосных ямах, сколько их, где находятся. А в том, что танки и самоходки были спрятаны именно в этих укрытиях, мы не сомневались.

Чтобы выполнить задание, у нас был один выход – взять «языка». Ракет в этом районе немцы не пускали, видимо боялись обнаружить себя. И нам было легче маскироваться. Вдруг мы услышали разговор. Посовещались. Решили действовать. Поползли на голоса и тут же наткнулись на немецкую походную кухню. Она была хорошо замаскирована, а высокий бурьян скрывал стелющийся от трубы дым.

Демидов толкнул меня автоматом, и я увидел длинную, словно приведение, фигуру с двумя ведрами. Она, покачиваясь, медленно двигалась в сторону кухни. Я взял Демидова за руку и дважды сжал её. Это означало, что брать будем этого. Немец поставил ведра, открыл дверку топки.  Пламя осветило его полное лицо. Подбросил в печку поленьев, резко закрыл. Затем взглянул в деревянный ящик. Нагнулся. Видимо хотел что-то взять. В это время мы накинулись на него, приглушили. До своих добрались беспрепятственно.

Немец оказался ценным. На рассвете артиллеристы «прошлись» по силосным ямам и бойцы пошли в атаку. Целый день длился кровопролитный бой, который к вечеру закончился рукопашным. Мы оттеснили фашистов километра на три и подошли к большому селу Плодовитое. Когда осмотрели их бывшие передовые позиции, только тогда поняли, почему ни разу за целый день нас не атаковали танки. Пятнадцать грозных машин, четыре самоходки и другая техника были выведены из строя нашими артиллеристами.

В селе Плодовитое немцы заняли крепкую оборону. Видимо заранее всё приготовили. Взять с ходу мы её не смогли. Начались затяжные жестокие бои. Мы снова с Демидовым не раз ходили в разведку.

Однажды нас послали на очень важное задание. В качестве переводчика дали нам маленькую, хрупкую, но очень симпатичную и смелую девчушку – сержанта Кудрявцеву…  

Снова втроем.

Несколько дней кровопролитных боев около села Плодовитое измотали силы противника. Мы тоже несли ощутимые потери, но бойцы не только сдерживали продвижение фашистов к Сталинграду, но и были настроены на ответные атаки. В этот промежуток затишья меня вызвали в штаб полка. Знакомый уже мне полковник пожал руку, пригласил сесть.

- Товарищ Калоша, созрела острая необходимость пойти в разведку. Задание очень ответственное – нам нужны точные данные о группировке немецких войск и их численности. Группа разведки, ушедшая три дня назад с этим же заданием, не вернулась. Надежда на ваших людей.  Подберите более опытных и смелых, а к вечеру явитесь для инструктажа.

В землянку вошел майор из политотдела.

- Новую разведку готовите? – спросил он у полковника.

- Так точно. Группа Земцова не вернулась, а обстановка не терпит промедления.

- Понимаю, понимаю, - майор заложил руки за спину, прошелся взад-вперед, остановился передо мной. – А кого думаете в напарники взять?

- Если разрешите, Демидова и Кудрявцеву, - вытянулся я перед майором.

- Испытанная тройка, - вмешался полковник. – Думаю, можно им доверить.

- Знаю их дела, - задумчиво сказал майор. – Значит снова втроем? Ну что ж, я не возражаю.

Спросил меня:

- Товарищ старший сержант, вы никогда в детстве не были в Харькове? Я знал одного мальчонку, имя и фамилия сходятся.

У меня перехватило дыхание. «Значит, не ошибся, когда узнал эти ласковые слова, нос с горбинкой, приветливую улыбку, - думал я. – Ведь это же и есть тот младший лейтенант, который тогда увез нас, беспризорников, в Шаталовские бараки». И у меня невольно вырвалось:

- Яков Лукич! Отец дорогой!

Мы долго тискали друг друга в объятиях, а полковник удивленно смотрел на нас, ничего не понимая.

- Так вот ты какой вымахал, сынок! А я ведь тебя везде искал.  И уже напал на след, когда ты железную дорогу строил. Но война помешала найти тебя. Наконец-то. Вот и прекрасно. Вот это сюрприз, - радовался майор. – Вернешься из разведки, отметим встречу. А теперь и тебе сюрприз. У входа в землянку стоит младший лейтенант, мой адъютант. И тоже мой сын. Иди и поговори с ним. Узнаете ли друг друга. А я с полковником поделюсь своей радостью.

- Разрешите идти? – почти закричал я и выскочил из землянки.

Недалеко от часового на бревне сидел молодой плотный офицер, дымил «козьей ножкой». Я его сразу узнал. Остановился рядом и, сдерживая нахлынувшую радость, запел песню, которую мы с ним часто пели в детдоме: «Черный ворон, черный ворон, что ты вьешься надо мной….» Офицер вздрогнул, приподнялся и, не мигая, уставился на меня. А я продолжал: «Ты добычи не дождешься, черный ворон, я не твой…» В глазах офицера блеснул радостный огонек.

- Беркут, - еле слышно произнес он. Потом закричал так, что сидевшие неподалеку солдаты обернулись. - Беркут, ты ли это? – и прыгнул в мои объятия.

Целый час мы беседовали с Ваней Луганским. Вспомнили свою жизнь, друзей. Ваня рассказал, как его нашел Яков Лукич, как он потом встретился в Сталинграде с медсестрой Раей, бывшей Белугой по Харькову…

К обеду я возвратился в свою роту. Демидов и Лена уже ждали меня. Я поделился с ними радостью, а Лена прочитала письмо от матери, где та сообщала, что приняла на воспитание четверых сирот. Они с Демидовым решили собрать и отослать ей посылку. А я предложил отослать ей свой аттестат на получение денег – они мне здесь не нужны.

После обеда мы все втроем явились к полковнику получить задание. Проводить нас пришли и майор с Ваней.

Нам следовало обойти село Плодовитое и пробраться на железнодорожную станцию Жутово, расположенную в 17 километрах от нашей передовой. Туда немцы подвозили танки и орудия. Надо было узнать место их скопления, чтобы потом нанести удар.

Когда стемнело, прошли нашу передовую линию. Степь была изрыта почти сплошными воронками от снарядов. Ночь темная. Двигались незаметно. Нас предупредили, что вокруг села Плодовитое стоят немецкие заслоны, но мы никого не встретили. Решили заглянуть в какую-нибудь крайнюю избу, узнать обстановку. Поползли к окраине. Изредка лаяли собаки. Оставив Лену в воронке, мы с Демидовым направились к двум домикам, где горел свет. Поползли. Около сарая кто-то возился. Демидов пошел в обход. Я услышал ворчание мужчины. Он что-то тащил от сарая в степь. Тихонько окликнул его, он остановился. На фоне света было видно, что мужчина держит козу. Со всеми предосторожностями пошел к нему. Оказалось, что днем полицаи поймали животину, да забыли зарезать, вот он и тащит её в землянку, где живет вся его семья. Он рассказал, что в селе немцев мало. Все прошлой ночью ушли в Жутово. Оставили небольшой отряд полицаев и румын.

Пока поговорил с мужчиной, услышал условный голос Демидова. Подполз к нему и не поверил своим глазам. Он тащил пленного. Мы схватили его под руки и быстро вернулись к Лене.

Пленный оказался пьяным полицаем. Демидов взял его в туалете. Он подтвердил, что немцы решили закрепиться в селе Жутово. Получили мы от него и другие ценные сведения, которые требовали проверки.

Обошли село и двинулись в Жутово. Недалеко от железнодорожной станции наткнулись на свежевырытые противотанковые рвы. Значит, здесь они готовят оборону. Отошли в сторону и нашли хорошие наблюдательные пункты, где должны сидеть целый день. Я облюбовал себе скирду соломы, Демидов – подбитый танк, а Лена предпочла кладбище. Правда, там мы обнаружили восемь свежих ям. Надо быть осторожным, вероятно днем принесут хоронить покойников. Все три НП были недалеко друг от друга.

Лена оставалась на кладбище, я – у скирды, а Демидов ушел к танку, почти на окраину села.

Перед рассветом стало прохладно. С трудом забрался на скирду, зарылся. Обзор был отличный. Когда посветлело, услышал гул наших бомбардировщиков. Минут через десять они были надо мной и уже перестраивались для бомбометания. На железнодорожную станцию Жутово полетел смертоносный груз. Вокруг наших самолетов виднелись частые разрывы зенитных снарядов, но вреда не причиняли. Казалось, воздух от разрывов бомб потеплел. Я наблюдал, как на станции взлетали обломки от строений, пылал пожар. Хорошо были видны перевернутые вагоны, машины, изрытая земля, искареженные рельсы. Я радовался такой удаче и даже вслух подбадривал летчиков. Но, как выяснилось потом, радость моя была преждевременной. Как только улетели самолеты, немцы, как муравьи, начали всё восстанавливать. Через час вагоны стояли на путях, машины на колесах. Разбитые здания обтягивали белым материалом, придавая им нужную форму. Я понял, что станцией они не пользуются, а вид ей придают такой, будто это их важный железнодорожный узел. Моя догадка подтвердилась через два часа. Эшелоны с танками, орудиями и боеприпасами останавливались для разгрузки, не доходя  до станции. Я пожалел, что у меня нет рации.

Целый день я ставил в планшете пометки, засек квадрат, где скапливалась тяжелая техника. Только в сумерках покинул новое место и возвратился на кладбище. Ни Лены, ни Демидова не было. Могилы все были зарыты – значит сюда приходили люди. Куда же ушла Лена? Через полчаса появился Демидов. Усталый, испачканный и сильно расстроенный.

- Ничего не понимаю, - сказал он как-то рассеяно. – Днем Лена переодетая шла с кладбища с людьми в село, а вечером видел её в немецкой машине. Ещё одна девушка и два немца ехали в сторону рощи. Она весело улыбалась и, показалось, что подмигнула мне, когда они проезжали мимо танка.

Это сообщение ошеломило меня. Я предложил на всякий случай уйти с кладбища и где-нибудь поблизости подождать часик-два. Мы не знали, что и думать. Ведь об этом мы не договаривались.

Вдруг мы услышали натужный рокот мотора. К нам приближалась легковая машина с маскировочными огнями. Мы приготовились к бою. Машина остановилась, послышался голос Лены.

- Ребята! Где вы? Быстрее ко мне, каждая минута дорога!

Мы выскочили из укрытия, подбежали к Лене.

- Товарищ старший лейтенант, быстрее за руль, а я со старшиной на заднее сидение, там «язык».

Спрашивать ни о чем не стали. Я сел за баранку, и мы помчались по боковой от села дороге. Напряжение до предела. На пути нам повстречались немецкие тягачи, солдаты. Но здесь движение было гораздо меньше, чем через село. Я это заметил ещё днем. Когда мы подъезжали к селу Плодовитое, нас пытался остановить немецкий патруль. По совету Лены я чуть притормозил, она приоткрыла дверцу, что-то сердито крикнула по-немецки и мы снова рванулись вперед. Объехали село, остановились в степи. Темно. Тихо. Я вытер со лба пот. Лена торопила. Мы вытащили «языка», перевернули машину и благополучно добрались к своим.

Только потом Лена рассказала обо всем… Она сидела в укрытии, когда на кладбище появилась похоронная процессия. Среди них Лена узнала свою бывшую подругу по училищу. Незаметно отозвала её. Женя рассказала Лене, что в селе организована подпольная группа мстителей. У них есть подробная информация о передвижении и скоплении немецких войск, о расположении огневых точек. Лена рискнула идти в село. Переоделась – гражданская одежда в любой разведке была с нею.

Пришли к старушке, где жила на квартире Женя. Пока Лена пила чай, подруга привела мужчину без руки, лет сорока. Это был руководитель подпольной группы. Он принес все записки о расположении немецких частей. Узнав, что Лена разведчица, предложил дерзкий план. Немецкий офицер, который жил по соседству, был всегда пьяный. Он часто приглашал Женю покататься на машине. По его совету Лена и Женя должны были перед вечером сесть в машину и предложить немцам отдохнуть в роще. Там их будут ждать ребята.

- Всё получилось, как видите, отлично, - улыбалась Лена. – Только я все время боялась этих ребят. Предупредила, чтобы они больше не предпринимали никаких действий, ждали прихода наших. Целый день авиация и артиллерия обрабатывали указанные места скопления немецких войск и техники. К вечеру нам удалось отбить село Плодовитое и продвинуться на пять километров.

Тяжелые это были бои. Мы теряли боевых друзей, но упорно сдерживали рвущуюся к Сталинграду на подмогу. Иногда сёла по три-четыре раза переходили из рук в руки, но вперед фашистов не пускали.

Запомнилась мне ещё одна разведка. Это было в конце октября 1942 года под хуторком Ветряки, недалеко от Сталинграда. Немцы были остановлены надолго. Они бросали в бой все новые и новые силы, но безуспешно. Затем наступило затишье. Создалась необходимость провести разведку боем, чтобы выявить их огневые точки и количество танков. Для этого было выделено 37 человек под командованием капитана Ткачука. Каждому доведено задание. Включили в эту операцию и нас троих. На всякий случай я простился с названным отцом и Ваней.

Вышли в полночь. Только подошли к линии обороны, по нам открыли огонь. Мы вступили в неравный бой. Немцы забрасывали минами. Перед рассветом мы вынуждены были отступить. Я дважды был ранен в голову. Меня забрала с поля боя группа захвата, которая возвращалась с «языком»…

После госпиталя я узнал, что наша разведка сыграла важную роль, и что в этом бою погибла наша боевая подруга Лена Кудрявцева. Демидов лично отправил письмо её матери и похоронку.

Мой последний бой был 2 ноября 1942 года. В это время наши части Сталинградского фронта вели тяжелые бои под хутором Быково. Он несколько раз переходил из рук в руки. Наконец, фашисты не выдержали, отошли к селу Пими-Черни. Рано утром к нам прибыло пополнение, подвезли боеприпасы, накормили горячей пищей. Бой начался в пять утра. Несколько раз атаковали нас немцы крупными силами. Мы не только выдержали, но и перешли в контрнаступление. Противник не ожидал этого, и в первые полчаса стал отступать. Потом бросил новые силы, и бой превратился в ад. Кругом все звенело, трещало, горело, дыбилось от снарядов. Никто не хотел уступать. Наша рота пэтээровцев пошла в обход и уже приблизилась к первым избам. Здесь меня и ранило. Пуля прошла через правый висок и вышла в левый глаз. Целый день пролежал я на поле боя без сознания. Очнулся вечером – у немцев.

Концлагерь.

Нас принесли в избу. Раненых уже здесь было полно, но лежали на полу друг на друге. Меня тоже бросили на кого-то и прикрыли кем-то. Немцы ходили прямо по раненым. Расстреливали тех, кто выражал недовольство и просил медицинской помощи. Не прекращались беспомощные крики и стоны. Нам не только не оказали медицинской помощи, а даже стали пинать коваными сапогами тех, кто сильнее всех ругал фашистов и стонал от ран. Я тогда ещё не знал, что ослеп на всю жизнь, пытался понять, почему я не вижу. Ведь глаза были открыты, я это ощущал руками. Решил ждать, пока уймется адская боль и стухнет опухшее лицо.

Где-то в полночь в нашу избу стали толкать женщин и детей. Они падали на раненых, начинали кричать, их расстреливали. Испуганный, раздирающий душу крик детей прерывался автоматными очередями и пистолетными выстрелами. Женщины, при виде всего этого, теряли сознание. Мне было вдвойне тяжело от собственного бессилия, от того, что я только слышу, но ничего не вижу.

Невыносимо хотелось пить. Губы потрескались, сильно болели. Я хотел смочить их собственной кровью, но она успела присохнуть и больно сжимала кожу лица, рук, шеи, спины. Кто-то тихонько сказал мне: « Не шевелись, немцы смотрят в нашу сторону, приготовили пистолеты». Я затих. Силы покинули меня. Я снова впал в беспамятство.

Когда я пришел в себя, первое, что услышал, – это крики и стоны. Все тот же голос мне сказал, что наступило утро и что раненых выносят на улицу. Мне было как-то все равно, я не мог даже рукой шевельнуть. Но все же теплилась надежда, что на улице смогу получить хоть капли воды. Не верилось в такое зверство фашистов, ведь они тоже какие-никакие люди, могли дать раненым воды. Но я жестоко просчитался. Этот искусственный отбор на выживаемость только начинался. Нас набросали, как попало, в машину и повезли по ухабистой дороге. Здесь я не выдержал, стал громко стонать, но голоса своего из-за криков больных не слышал. Дважды в дороге терял сознание. Наконец, нас привезли в город Котельниково. Сгрузили на холодную сырую землю в железнодорожное депо. Пролежали мы здесь трое суток без воды, пищи и медицинской помощи. У многих загноились раны и издавали неприятный запах, многие не выдерживали таких мук – умирали и тут же разлагались. Обессилевшие вконец, раненые не могли уже даже стонать.

На четвертые сутки нас погрузили в товарные вагоны. Только теперь нам дали по стакану воды – она для нас была дороже всего на свете. Врачам из пленных разрешили оказать нам медицинскую помощь. Они перевязывали нам раны, чем могли. При осмотре мне сообщили, что я навсегда потерял зрение. Услышав такое заключение врача, я лишился чувств.

Очнувшись, я почувствовал, что лежу на соломе. Голова раскалывалась от боли.  Кто-то сказал, что нас привезли в концлагерь города Ремонтное и что мы сейчас находимся в конюшне. И ещё я узнал, что больше сотни раненых умерли в дороге и что нам ещё дали по стакану воды. Я выпил свою долю и не успел прийти в себя, как полицаи стали выталкивать нас на улицу. Меня кто-то из пленных взял под руку, и мы вышли на свежий воздух. Стало легче дышать. Построились.

Начальник лагеря объявил через переводчика: «Кто выдаст коммунистов и комсомольцев – получит булку хлеба и десять сигарет». Простояли около четырех часов. В это время много раненых попадали. Пристреливать их немцы не стали, надеясь, что среди них, потерявших надежду на жизнь, могут быть предатели.

Мы стали расходиться по приготовленным для нас блокам. Вдруг я почувствовал чьи-то слабые объятия и очень знакомый голос. Это был Вася Демидов – мой боевой друг по разведке. Радость моя была безграничной. Я как-то сразу воспрянул духом. Вася остался без кисти руки и был ранен в обе ноги, но ходил на костылях.

Здесь впервые за столько дней нам дали по пол-литра какой-то густой жидкости в виде кофе. Начались голодные и холодные дни в концлагере, наскоро оборудованном на нашей земле. Среди дня и ночи немцы бесцеремонно стали хватать и расстреливать коммунистов и комсомольцев. Значит, среди нас начали действовать предатели. Вася Демидов предложил создать подпольный комитет по их выявлению. Из каждого блока нашлись по несколько надежных людей. Уже через шесть суток были выявлены три предателя. И очень просто. По запаху сигарет. У нас в то время не только курить, кушать не было, а они где-то доставали сигареты. Отпираться им было бесполезно. Они признались. Просились. Но разве можно было простить им такое предательство. Тут же объявили приговор и привели его в исполнение.

В конце ноября до нас дошла весть, что наши войска перешли в контрнаступление и погнали фашистов от Сталинграда. А через два дня нас погрузили в вагоны и повезли в город Смелу Киевской области. За одиннадцать суток в вагонах погибло около пятисот пленных. Их выгружали на станциях и складывали в штабеля. Воды и пищи нам в дороге почти не давали. Мы совсем ослабели. Да и мороз забирал у нас немало сил.

Прибыли в город Смелу. По пути к концлагерю слабых пристреливали и тут же на снегу бросали. А тех, кто пытался поддерживать падающих, травили овчарками. Мы с Васей Демидовым не расставались. У него немцы сняли новые сапоги, и он ходил в портянках. Когда наступили холода, я с ним поделился – мы надели по одному сапогу, а другую ногу обмотали портянками. Другие пленные были даже без рубашек. Правда, немцы заставляли нас снимать одежду с пристреленных, но никто этого делать не хотел. Это бесило фашистов, и они старались из-за каждого пустяка сорвать на пленных зло.

Оставшихся в живых поселили в карантинные блоки. Нар здесь тоже не было, и мы двенадцать суток ютились на запорошенной снегом земле. Затем медицинская комиссия отобрала пленных-калек: без рук, без ног, слепых, контуженных – и отправила в Польшу. Сначала в город Холмы, затем в концлагерь «Майданек», находившийся в двух километрах от города Люблина. Это был, как мы потом узнали, лагерь смерти. Он был огорожен тремя рядами проволоки. Через неё проходил ток высокого напряжения. Территория его была разбита на пять жилых полей, тоже огороженных двумя рядами колючей проволоки. На каждом поле постоянно работали по две виселицы и по одному «каменному мешку». Это небольшое бетонированное строение без крыши, где провинившийся мог лишь стоять. Стены его внутри были опутаны проводами, по которым тоже проходил ток. Под палящими лучами солнца или в мороз мало кто выдерживал, а если касался стены, сразу погибал. Был на каждом поле карцер-сарай с нарами. Здесь пленные подвергались нечеловеческим пыткам: им ломали кости, выдергивали руки и ноги, отрывали ногти, выкалывали глаза. При бане работала газовая камера. На шестом поле находился крематорий, состоявший из пяти печей, которые работали круглосуточно.

Распорядок жизни в лагере был до предела невыносимым. За малейшее его нарушение,  в лучшем случае, сажали в «каменный мешок», а чаще вешали или передавали в карцер, откуда возврата уже не было.

Нас поместили на второе поле и сразу же объявили: коль мы калеки, работать не в состоянии, то будем служить в лагере живым запасным топливом для крематория. То есть, если в какой-нибудь день печи не будут полностью загружены трупами, их дополнять будут нами. Со временем мы свыклись с этой судьбой и уже не так болезненно реагировали в те дни, когда из нашей партии отбирали самых слабых и вели в крематорий. Каждый день ожидали своей очереди, особенно мы – слепые, которые не видели, кто из нас слабее. Смело умирали наши калеки лишь тогда, когда удавалось выявить и уничтожить предателя. Как правило, после этого расстреливали пять человек из того блока, где был уничтожен предатель, но все к этому были готовы и считали, что это – смерть в бою.

В пищеблоке работали перебежчики и изменники. Часто бывали случаи, когда они примешивали в нашу скудную баланду тертое стекло, а в чай – мышьяк. Делали они это по приказу или от себя – сказать не могу, но от такой пищи слабые долго мучились, затем умирали.

Обслуживающий персонал у нас был из политзаключенных. Старостой лагеря назначили поляка – пана Кулиша, старшим переводчиком тоже был поляк – князь Рудзивилл, младшим – чех Зденек. Старшим писарем был главный прокурор города Варшавы пан Гатский, главврачом – немец Гет, врачами – заключенные разных национальностей. К нам они относились сносно, чем могли помогали. Делились иногда даже посылками Красного Креста.

Мы слабели с каждым днем. Кормили нас плохо – очистками от картофеля, гнилой брюквой. Хлеба давали по триста граммов в сутки, выпеченного в основном из опилок. Чем больше мы слабели, тем чаще отбирали нас в крематорий. Для лежащих жизнь заканчивалась удушением от серы, когда раз в неделю делали в блоках дезинфекцию от насекомых. Выносить лежащих из блоков запрещалось. Но даже такие тяжелые условия для нас казались хорошими по сравнению с условиями у женщин-евреек, которые находились по соседству на первом поле. На них обучали и испытывали овчарок. Целыми днями, неделями и месяцами оттуда раздавались крики и стоны, жутко было даже слышать это.

Нас довели до такого состояния, что от всех остались только кости, обтянутые кожей. Рано утром 13 сентября 1943 года нас разбудила дикая громкая музыка из громкоговорителей. Она продолжалась целый день, и все это время нас не выпускали из бараков. Как мы потом узнали, в наш лагерь привезли семнадцать тысяч пленных разных национальностей и сожгли в печах. Потом эта музыка играла почти каждую неделю вплоть до весны 1944 года.

От новых пленных мы узнали, что фронт быстро приближается к нашему лагерю. Это вскоре почувствовали пленные всех пяти блоков. Все чаще водили людей в «баню», душили газом и по транспортерам отправляли в печи. В мае 1944 года расстреляли и сожгли всех женщин-евреек. На нашем поле из 12000 осталось чуть больше 700 человек. Фронт был уже близко, и мы слышали орудийные залпы. С грустью понимали, что не доживем до этих счастливых дней. Но о нас словно забыли. Перестали отбирать в крематорий. Однако это длилось недолго.

20 июля 1944 года выстроили нас с вещами. Всех до одного. Кто не мог идти – несли другие. Нам сказали, что немцы очень честный и пунктуальный народ, и коль обещали сжечь всех калек, чтобы они не мучились, слово свое сдержат – сейчас всех поведут в крематорий. Но прежде они построили весь обслуживающий персонал: переводчиков, писарей, врачей -  и тут же расстреляли. Мы стали прощаться друг с другом. И такой стоял над полем плач обреченных, что даже немцы растерялись от неожиданности. Вдруг кто-то закричал:

- Танки! Наши танки у ворот!

Мы стали расползаться кто куда. Танки (это была лишь танковая разведка) разбили ворота, порвали провода. По ним откуда-то открыли огонь из минометов, и они ушли. А с вышек по нас строчили пулеметы до тех пор, пока мы не расползлись по блокам. При этом был убит мой друг и боевой товарищ Вася Демидов.

Всю ночь продолжалась перестрелка. В лагерь вошли отступающие немецкие части. Им было не до нас, они отстреливались из всех видов оружия. К утру все стихло. Нас снова вывели. Построили. В это время из-за лагерных складов с криками «Ура-а-а!»  выскочили наши родные, долгожданные, милые спасители. Сколько было радости и счастливых слез описать трудно, да и невозможно.

День 21 июля 1944 года стал для нас, 500 оставшихся в живых калек, вторым днем рождения. Нас оставили в блоках потому, что мы не в состоянии были двигаться и были нетранспортабельны. Оказали необходимую помощь, стали откармливать. В наш лагерь нагрянули писатели, журналисты, врачебные делегации из социалистических и капиталистических стран. Фотографировали нас как живых экспонатов, чудом уцелевших.  Через месяц всех отправили в Киев в специальный госпиталь, где я находился на излечении до марта 1945 года.

Однако мне хочется рассказать маленький эпизод о том, как нас везли из концлагеря на Родину. Было утро, когда наш состав подъезжал к границе Советского Союза. Все заволновались. Наступила какая-то торжественная тишина. Это волнение передалось и нам, слепым. Рядом я услышал шепот. Знакомый по лагерю мне сказал, что несколько ребят откомандировали к начальнику поезда с просьбой на несколько минут остановить состав на границе. Пока притихшие товарищи, высунув головы из вагонов, всматривались в даль, откуда приближалась родная земля, у меня в памяти всплыли все годы моей жизни…  Они были радостными и тяжелыми, но на своей земле. А вот годы на чужбине, где ты никому не нужен как человек, не выбросишь из памяти. Не будь Победы над фашистами, сгнили бы мы и никто об этом не узнал. А теперь нас везут домой. Пусть даже слепой я остался, я буду свободен на своей земле, постоянно чувствовать дыхание Родины, её трудовой ритм.

Паровоз дал протяжный гудок, и состав сбавил ход.

- Вот она, долгожданная, - вздохнул кто-то рядом, и тут же раздалось громкое «Ура!».

Не успел поезд остановиться, как все, кто мог, соскакивали на землю. Радости не было предела. Одни плакали, другие смеялись, подбрасывали вверх головные уборы, целовали политую кровью родную землю, как мать, которую долго не видели. Меня подвели к пограничному столбу. Ощупал я его, обнял, и слезы невольно покатились по щекам. «Сколько тысяч жизней взято войной за то, чтоб этот столб снова поставили на прежнее место, - думал я. – И сколько калек, таких как я, возвратятся на свою Родину в большую дружную семью страны Советов, свободу которой отстаивали почти четыре года». Трудно передать волнение, охватившее меня в те минуты, но я знал, что теперь буду жить спокойно и счастливо. А пока путь лежит в госпиталь…

После госпиталя я снова вернулся на Кубань. Трудные это были годы – годы восстановления разрушенного хозяйства. Не хватало рабочих рук. Нашлось дело и для меня – крутил ручную веялку, чистил початки кукурузы, обрезал сахарную свеклу. А вечером, несмотря на усталость, шел в колхозный клуб и играл на баяне на танцах, вместе с комсомольцами организовали художественную самодеятельность. Позже я женился на звеньевой по выращиванию крупного рогатого скота Евдокии Марковне, женщине, которая приняла на свои плечи и заботу о слепом муже, и воспитала наших детей.

Теперь все дочки имеют свои семьи. Наша радость -  внуки. Я и теперь веселю людей своей музыкой. Одних свадеб отыграл уже более пятисот. Радуюсь нынешней мирной жизни, а годы войны не выходят из памяти.

В.И.Калоша

Довоенная фотография Калоши Василия Ивановича, над которой поработал художник.

 Калоша Василий Иванович (в центре) с друзьями.

Калоша Василий Иванович (второй слева) и его жена
Калоша Евдокия Марковна (первая слева) на свадьбе.

Калоша Василий Иванович
с учителем физики Назаренко Николаем Александровичем,
записавшим воспоминания фронтовика.

Калоша Василий Иванович (справа от невесты) на свадьбе дочери Раисы.

Василий Иванович с зятем Иваном.

В семейном кругу. Скуб Иван (первый слева) - муж дочери Раисы, дочь  Скуб Раиса, внучка Скуб Ольга, старшая дочь Любовь с дочерью Натальей, Калоша Василий Иванович, Калоша Евдокия Марковна с внучкой Людмилой, дочь Валентина с мужем Иваном и сыном Александром.

Василий Иванович с любимым баяном.

Калоша Василий Иванович

Аннотация

Калоша Василий Иванович

14.01.1921 – 6.01.1983

«Смерти не будет, будет музыка» - это воспоминания, написанные участником Великой Отечественной войны Калошей Василием Ивановичем примерно в 1980 году. Будучи слепым, он диктовал их учителю физики средней школы № 25 Назаренко Николаю Александровичу, корректировала историю жизни ветерана учитель русского языка и литературы Чинчивик Надежда Николаевна.

Около тридцати лет хранились воспоминания в семье Василия Ивановича, пока не оказались в историко-краеведческом музее нашей школы (их передала внучка ветерана Вильгодская Ирина Владимировна, учитель этой же школы). Прочитав суровую правду о той далёкой войне, мы решили поискать возможность её опубликования. Молодёжь 2011 года и будущие поколения должны знать и помнить, через что пришлось пройти их прадедам, чтобы их внуки и правнуки жили счастливо, имели возможность учиться и трудиться.

Родился Василий Иванович 14 января 1921 года в Украине. Рано остался без родителей. Воспитывался в детдоме. Окончил семь классов, курсы токарей. Работал на свиноферме в Чугуевском районе. Переехал на Кубань. Поселился в станице Платнировской. Дело как будто пошло в гору. Весной сорокового года вступил в колхоз «Красное поле». Приняли в комсомол. В числе других активных колхозников командировали на строительство Тщикского водохранилища. Когда ЦК ВЛКСМ строящуюся железную дорогу Акмолинск – Карталы объявил молодёжной стройкой, Василий Калоша с комсомольской путёвкой отправился туда…

Но война всё перевернула. По-своему она распорядилась и судьбой Василия.

На фронт молодой солдат прибыл в сорок втором году в составе роты ПТР. И сходу – прямо в гущу боёв под Сталинградом. Затем разведка.

И вдруг получил удар с нечеловеческой силой, будто кто «огрел рядового Василия Калошу плетью по глазам». Боец потерял сознание.

Сколько он был в беспамятстве, не знает. Когда вернулось сознание, понял, что он в плену. Пережитое там было адом. Солдат перенёс все муки. Его молодой организм упорно цеплялся за жизнь, не сдавался. Василий верил -  настанет час, когда они снова станут людьми. И он не ошибся. Двадцатого июля сорок четвёртого года войска Советской Армии освободили пленных, согнанных в Майданек. Это была неописуемая радость: воскресли из мёртвых!

После лечения в госпитале вернулся в станицу Платнировскую Кореновского района в марте 1945 года. Женился. Колхоз купил ему баян, отправил в Краснодар на курсы баянистов.

Вырастил трёх дочерей. Сейчас у него семь внуков и четырнадцать правнуков.

В станице до сих пор с уважением и теплотой вспоминают Василия Ивановича за его доброту, умение поднять настроение, развеселить. Он играл на баяне и бубне более чем на 500 свадьбах, а ещё на проводах в армию и других семейных праздниках. Кроме этого обучал играть на баяне молодых ребят, от которых получил в подарок большие настенные часы, чем очень гордился.

Мы, выросшие в мире, не имеем права забывать людей, которые отдавали свои жизни и здоровье ради великой Победы. Благодарность им будет бесконечна!


Романенко Татьяна Петровна, учитель МОБУ СОШ № 25
ст.Платнировской МО Кореновский район,
руководитель школьного историко-краеведческого музея.